Биографический очерк.

Модест Николаевич Богданов

Это случилось давно. В сельце Каменка, Сызранского уезда, Симбирской губернии, ранним весенним утром маленький мальчик смотрел в небо, как вьется, летает в высоком блестящем небе стайка голубей. Белые крылья их сверкали серебром, светлыми искорками на солнце. Мальчик не мог оторвать глаз от этого чудного фейерверка, от этих блесток, которые постоянно пестрели, вертелись, кружились и пролетали высоко-высоко над головой в темно-синем небе.

— Модя! — позвал его отец.—Поди сюда! Я покажу тебе мохноногого голубя-дутыша, какого ты еще не видывал.

И Модя скорехонько побежал на зов отца. Он вбежал в дом и увидал, что отец держал красивого голубя с белой маленькой головкой, с большими черными глазами навыкате, глазами, обведенными узенькими красными веками, и с черным ошейником на длинной, стройной, белой шейке. Отец выпустил голубя на стол. Голубь вытянулся, поднял голову, громко закурлыкал, и его грудь высоко отдулась, а на ней выпятился, точно пузырь, громадный зоб. Модя смотрел и не верил глазам, чтобы могли быть такие красивые и такие странные голуби.

Прошло несколько лет. Настала опять весна. Модя — в саду Симбирска. Он уже учится в симбирской гимназии, но спит и видит одних только птиц и зверьков, что живут в больших садах Симбирска. Эти фруктовые сады тянутся на несколько верст по крутому склону, спускающемуся прямо к Волге. «Это — целые леса яблонь, груш, слив, вишен, вперемежку с кустами смородины, крыжовника, барбариса и малины». «Эти сады — настоящий рай для птицелова».

Модя распоряжался охотой и сам караулил птиц, расставив понцы. Раз в один день маленькие охотники поймали почти 350 птиц, между которыми были 3 -черных дрозда и 133 зяблика. И вот, неслышно, незаметно среди этих забав юности, в Моде развивался будущий охотник и натуралист. Он полюбил птиц. Он еще гимназистом знал их названия, замечал, как живет каждая из них, знал ее нрав, привычки, повадки. Охоты в симбирских садах укрепили его здоровье, сделали его выносливым и привычным к грубой, суровой жизни поздней осенью и зимой в фруктовых садах на берегу широкой Волги. Великая русская река стала ему родной и положила первое начало его привязанности к жизни птиц и зверей широкого Поволжья.

Идут года за годами, уходят они в темную даль прошедшего, в бездну вечности. Модя превратился в Модеста. Он уже кончил курс гимназии и поступил в Казанский университет. Он слушает утомительно-скучные лекции. Он изучает анатомию птиц и зверей, он рассматривает их чучела — много чучел, которые стоят в стеклянных шкафах, в зоологическом музее университета. Но все это мертвая, не живая природа. А ему хочется жизни, движения. Его тянет туда, где живет вольная птица, на простор лугов, в тень дубрав, на лоно прудов, рек и озер. Он уже много подметил из этой жизни. Он уже знает, как на заре токуют тетерева-косачи. Он уже видел, как прилетают к ним пестрые нарядные тетерки. Он знает, где они, ищут корма и зимой и летом. Он даже знает, как тетерки выводят детей и чем кормятся эти крохотные пушистые детки.

И все, что он видел, подметил в великой книге живой природы, все он занес в свою записную книжку — и все это после многих лет соединил, свел вместе, сделал выводы и представил в физико-математический факультет Казанского университета, представил как диссертацию на первую ученую степень, на степень кандидата естественных наук. И ему дали эту ученую степень.

Быстро бегут года. Быстро зреют, складываются наклонности и стремления человека. В 1868 году наш ученый кандидат Модест Николаевич прислал на первый съезд русских натуралистов свой первый ученый труд, который он считал достойным печати. Это была живая картинка из жизни природы — это было наблюдение над образом жизни полевого тетерева. Модест Николаевич изучил не только, как живет тетерев, но и почему так живет. В темных лесах и на лесных лугах он не только подсмотрел жизнь тетерева в гнезде, в его колыбели, но и проследил, как он растет шаг за шагом, с каждым месяцем, и чем он питается в каждый месяц круглого года.

Природа ревниво бережет свои тайны. Дикий зверь и птица пугливо прячутся от глаз человека. Не всем удается подсмотреть и раскрыть людям тайны их жизни. Это дано только тому, кто любит природу, кто любит и дикого зверя и дикую пугливую птицу.

С малых лет, в пору юности, в годы молодости, Модест Николаевич страстно и неустанно следил за жизнью природы, и вскоре его наблюдениям стало тесно в кругу двух губерний: Казанской и Симбирской, где протекли его детство, юность и где проходила его молодость. Его тянуло на простор лугов и степей широкой русской реки, на простор волжского прибережья. Он уже рискнул раз со своими товарищами прокатиться по Волге. Он видел антоновские и жигулевские красивые гористые берега Волги. Казанское общество натуралистов исполнило его заветную мечту. Оно послало его изучать страны Поволжья. Он опять, едет с товарищами, с друзьями, сперва в лодке, затем на пароходе. Он спускается в низовья Волги, в ее устья, в ее бесчисленные проливы, ерики, и здесь, на плоских Песчаных отмелях, на островках Каспия Модеста Николаевича в первый раз поражает шумная, крикливая жизнь бесчисленных стай разнородных водяных птиц. Тучи чаек летают над ним, другие покрывают берега, сидят вплотную друг подле друга на гнездах, вырытых в песке ямках. Громадные белые пеликаны вытянулись в ряд на песчаном берегу и дремлют, пригнув свои зубастые клювы-мешки к выпуклой белой груди. Множество черных длиннокрылых бакланов с криком носится в воздухе, плавает в воде. А там, ближе к степи, стоит целое войско красных фламинго; стоят они, на длинных ногах, вытянув длинные шеи; а высоко, в темно-синем сияющем небе, летают они же, эти красные гуси, точно красные распластанные платки.

Быстро летят годы, а в их течении мужает и крепнет мысль человека. Перед его глазами раскрываются мало-помалу, ступенька за ступенькой, новые, более широкие горизонты. Отрывочные наблюдения переходят в обобщение, в теории и гипотезы, копится материал для более общих выводов.

Много уж этого материала набралось у Модеста Николаевича. Он исследовал жизнь птиц и зверей в губерниях: Симбирской, Казанской, Саратовской и отчасти Пензенской. Он исследовал Поволжье. Теперь из всего собранного он построил трудное и великое дело. Он указал, как расселены звери и птицы в черноземной полосе Поволжья, какие почвы и в какой последовательности залегают в этой громадной полосе. Он разделил все приволжские страны на пять областей: 1) древние сосновые боры и лиственные леса; 2) черноземные ковыльные стели Симбирской и Саратовской губерний; 3) окраины чернозема, состоящие на севере (Казанской губернии) из дубовых и липовых лесов, а на юге (Саратовской губернии) —из глинистых ковыльных степей; 4) еловые леса, которые выросли в Казанской губернии на поднявшемся дне очень древнего Ледовитого моря, и, наконец, 5) песчаные арало-каспийские степи. Указав на эти области, Модест Николаевич осветил, какие птицы и звери заселяют их и почему они живут в тех или других местах этих областей.

Это был первый основной камень в трудной работе составления зоологической карты Европейской России. Положив этот первый трудовой камень, Модест Николаевич положил затем и последний.

Начертав зоогеографические области Поволжья, Модест Николаевич делает второй гигантский шаг на юг,— туда, где заканчиваются некоторые из этих областей и где также залегают черноземные полосы. Казанское общество натуралистов посылает его на Кавказ. И вот перед Модестом Николаевичем в первый раз в его жизни развернулась южная кавказская природа во всей ее дикой, величавой красоте. Он с жадностью рыщет в вековых кавказских нагорных лесах, напоминающих по богатству растительности леса тропиков. Там дикая лоза винограда, иногда толщиной в ногу человека, обвивает и душит тысячелетние дубы. Плющи гирляндами переплетаются, вьются по деревьям и образуют непроходимую колючую чащу. Каштаны перемежаются с буками и чинарами. Масса диких фруктовых деревьев — яблонь, груш, слив — растет в этих лесах. Здесь рай для кабана и его недруга медведя. В этих лесах, по уступам скал и кавказских гор, Модест Николаевич ищет кавказского тетерева — редкую птицу, образ жизни которой до сих пор остается неизвестным. Верхом он переезжает два раза взад и вперед Тубинский перевал. Жестокая кавказская лихорадка захватывает его в горах; три казака, бывшие с ним, везут его, еле живого, ослабевшего, в беспамятстве, через горы, бережно поддерживая на седле. С черноморского берега он переехал в Грозную, поправился, но перед возвращением в Россию страсть к исследованию природы и к охоте снова вернула к нему кавказскую лихорадку. Он хотел исследовать дельту "Терека и поохотиться на кабанов. Ночью с казаками-охотниками он засел на рисовом поле, а на другой день снова вернулись жестокие пароксизмы лихорадки.

Исследованиями кавказских птиц, вышедшими отдельной книгой, Модест Николаевич положил новый основной камень для полного изучения этих животных.

Окрепнув в постоянных разъездах, путешествиях, в жизни на воздухе, среди лесов и лугов, получив по наследству здоровую, крепкую натуру, Модест Николаевич не боялся тяжестей и лишений дальних путешествий. Его теперь тянуло на окраины России, туда, где кончались намеченные им области, туда, где они граничили с другими областями. Он мечтал о восточных песчаных равнинах, по которым текут степные реки Аму-Даря и Сыр-Дарья. И мечта его осуществилась.

Страшную, тяжелую путину пришлось совершить ему. Он прошел безводные степи из сыпучих песков Кизыл-Кум и Джаман-Кум и, наконец, пришел на место Хал-Ата. Здесь был небольшой родник. Из него набрали воду. Жар палил днем, холодные ночи сменяли дневной жар. Каждый день в 10 часов поднимался страшный ветер и нес целые тучи песка. Сквозь песчаный ураган ничего нельзя было видеть. Песок хлестал по лицу, по рукам, набивался в рот, в глаза. Войлочные кибитки (палатки) не могли защитить от него бедных путников.

Прошло несколько дней.
Двинулись дальше, по степям еще более сухим, безводным. Ближайшая стоянка впереди на урочище Адам-Кирылган не обещала ничего доброго. Найдут ли они воду в этом месте или колодцы занесло песком, и они посохли? Самое название места было зловещее — Адам-Кирылган, по-хивински значит «гибель человека».

На очень тяжелом переходе верблюды падали сотнями, а всего погибло их в ужасных песках 1400 голов.
На Адам-Кирылгане нашли немного воды. Послали разведочную партию. Она вернулась поздней ночью и привезла радостное известие, что колодцы найдены. Тотчас же был подан сигнал к вьючке и выступление отряда на эти колодцы... «Но — увы! — говорит Модест Николаевич в своем хивинском дневнике,— вьючить многое было не на что—такая масса верблюдов погибла на переходе с Адам-Кирылгана».

Пришла осень. Экспедиция вернулась из похода. Модесту Николаевичу удалось обследовать, насколько возможно было, страну, и он издал книгу об этом интересном, замечательном крае.

Но в то время многое осталось для него неизвестным, необследованным; а на следующий год снова собралась экспедиция в те же восточные степи, и неутомимый Модест Николаевич снова едет туда в числе членов экспедиции, и вот для степей аралокаспийских он делает то же, что сделал для черноземной полосы Поволжья. Он делит всю страну на зоогеографические области и характеризует их расселенными в них растениями и животными.

Прошло почти двадцать лет — двадцать лет постоянной, неутомимой работы, утомительных путешествий и исканий по русским горам, лесам и степям.
Что же руководило и поддерживало постоянно в эти 20 лет нашего русского неутомимого зоолога? Поддерживала та же с детства неизменная, горячая, великая привязанность к жизни природы. Она человеку дает способность делать великие вещи. И эту светлую, согревающую привязанность к русской природе он хотел передать и русским детям. В 1873 г. он выступил с первой детской статьей «Как идет жизнь на свете» в детском сборнике «Нашим детям». В 1876 г. он напечатал отрывок из своего хивинского дневника в другом детском сборнике; С 1882 г. он постоянно, до конца жизни, работал в детском журнале «Родник», помещая здесь талантливые рассказы и очерки из жизни природы. Целый ряд этих рассказов вышел отдельной книжкой под названием «Мирские захребетники». В них он знакомил своих читателей с тем миром, который живет вокруг человека и сделался его постоянным нахлебником, помощником или разорителем. До последнего дня жизни он заботился об этих очерках и рассказах и за несколько дней до смерти еще корректировал последний очерк «Глухарь», который вышел в свет в день его смерти.

Любовью к труду, к делу была полна вся жизнь Модеста Николаевича, так рано, в самой поре силы и таланта, угасшая. Он много знал, но еще больше наблюдал и видел. Он много работал в музее при академии, в ее богатых собраниях, но эта самая работа тянула его в музеи Западной Европы. Там он рассчитывал найти те виды зверей и птиц, знания которых ему недоставало для полного знакомства с зверями и птицами России. В особенности притягивал его к себе Берлинский музей, где была собрана богатая коллекция азиатских степей, доставленная, туда его учителем, профессором Эверсманом. Тянуло также и в Вену, в ее богатые коллекции птиц.

В 1875 году ему представилась возможность осуществить это желание. Он отправился за границу и целый год пробыл в музеях Берлина, Штутгарта и Вены; он вывез оттуда мысль о возможности разгадать происхождение и сходство некоторых русских птиц, принадлежавших к семейству сорокопутов. Он разобрал их генеалогию и издал об этом целую книгу.

В начале 1875 г. Модест Николаевич вступил в Петербургский университет приват-доцентом зоологии, а в 1876 г. он уже был на кафедре профессором зоологии. Он принес в университетскую аудиторию свою неизменную любовь к природе и к ее исследованию. Жизнь зверей и птиц, а в особенности жизнь птиц со всеми ее природными условиями, раскрылась перед его молодыми слушателями во всей теплоте искренней и глубокой привязанности, и эта привязанность не могла не увлечь жаждущие знания и жизни сердца. Они жадно ловили горячее красивое слово профессора, и вскоре он стал их любимым учителем и товарищем.

Прошло несколько лет, и с ними, с этими молодыми товарищами, полюбившими жизнь природы, Модест Николаевич собрался на дальний север, в Лапландию, на берега Северного океана. Это было в 1880 г. Шесть человек отправились с ним для исследования Мурманского берега и пустынных тундр севера. Угрюмая, неприютная, неприветливая, но величавая природа встретила там Модеста Николаевича. Он плыл по Белому морю, по Северному океану.

Он изучал на Мурманском берегу жизнь рыб и китоловный промысел; с богатым запасом сведений и наблюдений он вернулся в Петербург.

Теперь он стоял уже на высоте исследователя; Почт четверть века, более 25 лет, он неутомимо работал для русской фауны1 между известными учеными. Его имя уважалось в России и за границей, и всех богаче были его сведения о русских птицах. Множество собственных наблюдений и наблюдений его учеников делали его обладателем богатого материала, которым еще не владел ни один из его предшественников, ученых, занимавшихся русскими птицами. Тогда он решился поделится этим материалом со воем ученым миром. Он пишет обширное капитальное сочинение о русских птицах под названием «Перечень птиц Российской империи». Академия наук издает первый выпуск этого классического труда. Но этот первый выпуск был последней, лебединой песнью известного русского зоолога.

В следующем году здоровье Модеста Николаевича начало расстраиваться. Крепкий, здоровый организм не вынес постоянных трудов, тяжелых степных путей и жестокой кавказской лихорадки, которая чаще и чаще стала приходить по знакомому, торному пути. Реже стал являться Модест Николаевич в любимой и любившей его аудитории, слабее, тише и тише раздавался в ней его когда-то сильный и звучный голос. Наконец силы изменили, припадки увеличились, и Петербургский университет отправил Модеста Николаевича на юг, чтобы он провел зиму в теплом климате.

Доктора советовали ему бросить все умственные ученые занятия и ехать за границу, в Италию, но заграничная жизнь была несимпатична русскому сердцу Модеста Николаевича, а от трудов и исследований ему так же тяжело было отказаться, как отказаться от самой жизни. Ведь вся жизнь его — это страстный труд, постоянно поддерживаемый горячей привязанностью к жизни природы.

Больной, едва двигающийся, он мечтал о новых исследованиях Кавказа, мечтал ехать на Ащур-Аде, провести зиму на черноморском берегу, мечтал дополнить то, что было не докончено в прежних исследованиях. Перед самым отъездом на Кавказ, с упавшими, значительно ослабевшими силами, он находит еще в себе запас энергии для того, чтобы открыть здесь, в Петербурге, «Русское общество птицеводства». Он мечтает улучшить породы и удешевить мясо и яйца русских домашних птиц; он мечтает взять под защиту русских диких птиц, которых варварски, миллионами истребляют жадные торговцы и отправляют их крылья за границу для украшения дамских нарядов. Он уехал на Кавказ, поправился, окреп, провел зиму в теплом юге и возвратился в Петербург осенью в 1887 г. с той постоянной мечтой о новых трудах и работах, с теми же широкими планами исследования Россия и с той же охотой и страстным желанием помочь практически русскому народу. Бедный! Он думал, что болезнь его кончалась и что он быстро окрепнет.

В этом — узы! — очень скоро пришлось разочароваться. С первыми же лекциями жестокие припадки снова вернулись, и болезнь мало-помалу, не спеша, затягивала над бедным больным мертвую петлю. Лекции прекратились. Модест Николаевич слабый, задыхающийся, еще крепился, не желал лечь в постель. Он мечтал, что выйдет в отставку, уедет на родину, бросит лихорадочный, зараженный Петербург, будет исподволь делать дело всей своей жизни, вернется к своим любимым птицам. Лежа в постели, он все еще не отрекался от этой мечты и по временам, несмотря на тяжелую болезнь, вставал, одевался и ехал в заседание общества птицеводства,- президентом которого он был. Наконец болезнь прекратила и эти тяжелые, но отрадные для больного выезды. Он уже более не поднимался с постели, но постоянно работал, держал корректуры своих очерков для «Родника»; кругом него были постоянно любимые книги: журнал «Природа и охота», английские журналы птицеводства. Он мечтал о небольшой книге для детей — книге, которая познакомила бы их с усовершенствованными породами домашних птиц. Гравер делал уже рисунки к этой книге и приносил их больному.

Наступил март, наступила 47-я весна в жизни Модеста Николаевича. Снова пробуждалась природа от зимнего сна, и перед ним вставала как живая, та картина весеннего ее воскресенья, которую он так талантливо набросал в «Роднике».

Ожила ли вместе с этой картиной в памяти Модеста Николаевича картина весну далекого детства, когда он так жадно и страстно любовался полетом голубей? Теперь на столике перед его постелью стояло чучело красивого копенгагенского голубя, и больной, умирающий, постоянно любовался на него.

Наступило 17 марта. Все думали, что конец жизни Модеста Николаевича придет еще не скоро, что он переживет весну, что ему даже удастся осуществить любимую мечту и вернуться на далекую родину. А получилось иначе.

17 марта утром у больного открылась новая болезнь — выделение желчных камней. Мучительный припадок болезни сопровождался жестокими страданиями. Больное сердце ослабело, чуть-чуть билось, и когда повторился снова этот страшный припадок, в 5-м часу, оно не выдержало и перестало биться. Окружающие думали, что больной еще жив, что он лежит в обмороке.

На лице Модеста Николаевича было столько жизни и покоя... не верилось, что он умер. Он точно спал, спал тихим, торжественным сном. И как будто все его лицо всем говорило: любите жизнь, любите природу, трудитесь, чтобы быть полезными, будьте полезны, чтобы быть любимыми.

На третий день утром, 20 марта, громадная толпа студентов вынесла тело Модеста Николаевича из университета, и всю длинную дорогу, вплоть до Александро-Невской лавры, они, переменяясь, несли на своих плечах и сами опустили в могилу гроб их любимого, дорогого профессора.

Н. Вагнер