В лесной глуши.

Взгляните на рисунок. Художник завел нас в самую глушь старого дремучего леса, в глубокий овраг. Корни столетних дерев расползлись по обломкам скал. Всего две фигуры оживляют пейзаж. Но сколько в них выражения. Всмотритесь в эти две пары глаз. Одни круглые, желтые, с широким зрачком; другие зеленые, светящиеся. Выражение злобы самой свирепой светится в них. И глаза и фигуры совы и рыси неподвижны; они застыли; но застыли так, что в следующий момент... вот-вот еще секунда — завяжется борьба из-за белки, в которую судорожно вонзились когти совы.

Исход борьбы предсказать нетрудно: белка будет в желудке рыси, а может быть, и сова попадет туда же. Горе ей, если она прокараулит малейшее движение могучего врага и не успеет ловким взмахом крыльев увернуться от его удара. Лишь только бархатная лапа рыси коснулась пушистых белых перьев совы — участь ее решена бесповоротно.

Бедняга! Ведь она три дня уже не ела. Снегом окуталась ее родная тундра. Повыкопали в этом снегу пеструшки (маленькие красивые бесхвостые мыши севера) галереи у самой земли; тепло им там, под снегом. Лишаи, покрывающие тундру, вкусны и питательны. Пеструшка счастлива, тем более, что злым врагам — песцу и белой сове — не докопаться до нее сквозь толстый слой снега.

Голодает песец; не сытно и совушке. Белые куропатки оделись на зиму в свой белоснежный наряд. Не отличить их желтому совиному глазу от снега, не учуять в морозном воздухе чуткому носу песца.

Рогатые жаворонки, подорожники, шеврицы,— словом, все пернатые обитатели, кроме белой куропатки, давно покинули тундру и отлетели зимовать; одни на широкие поля и дороги средней России; шеврицы же махнули дальше, за Черное и Средиземное моря, в Аравию и Египет.

Голодно стало, невыносимо голодно хищникам тундры, и они двинулись на юг; песец в тайгу, а белая сова еще дальше. Не любит она леса. Ее родина, ее поле деятельности—открытый простор полярной тундры.

Но широки непроглядные дремучие леса северной половины русских равнин. Не перелететь их сразу, в один прием. Невольно приводится где дневать, где ночевать в тайге. Готового ужина не найдешь, надо промыслить. И было бы чего. Снег между сосен и елей испещрен узорами следов мышей лесных, кутор, белок, зайцев, тетеревов, глухарей. Клесты, щуры, синицы, дятлы и другие птички шныряют по ветвям, долбят кору, обгрызают почки. Но не с руки сове ловить добычу в чаще лесной. Голодная, усталая, полусонная уселась она на краю оврага.

Вдруг на дне оврага, по глубокому рыхлому снегу, неуклюже, прыжками поскакала белочка. Ее прельстили шишки развесистой ели, росшей на противоположной стороне оврага. Широко раскрылись глаза совы; мигом порхнула она вниз и схватила редкую, необычную добычу. Довольная, счастливая, уселась на скалу наша странница в надежде покушать бельчатины.

А тут вдруг настоящая хозяйка лесной трущобы, словно вора, накрыла нашу совку. Неприятно, как хотите. Делать, однако, нечего. Сама виновата. Не залетать бы в глушь частого леса, не ловить бы чужую Добычу.

Другие товарки совы хитрее. Перелетая через тайгу, они стануют на обширных торфяных болотах, разбросанных в тайге. Эти болота — миниатюра тундры; те же растения, почти те же обитатели, только вместо пеструшки — полевки и мыши. Жиличка тундры здесь, в своей обстановке, словно странница. Прилетела на болотину, отряхнулась, образилась, огляделась кругом — и лови мышей на пропитание! Никто тебе не помеха. Только посторонится коренной житель болота.

С болота на болото добирается белая совушка до широких полей средней России, ковыльных степей Украины и Поволжья.

Простор здесь ветру буйному, его жене-метелице, лишь злится вьюга-мачеха на счастье этой парочке.

Наложит зима старая, как одеяльце теплое, снег на поля, на пажити, на степи нетронутые; старик-мороз, как зеркальцем, прикроет озера, и речки, и речушечки, чтобы рыбкам их теплей было.

Пустеет степь широкая. Кто спрячется в норе, заснет там богатырским сном; кто улетит на юг. Но все же не с тундрой сравнивать — и мыши и полевочки кишмя кишат в степи. Покроет зима снегом их, укутает как следует. Рассердится метелица, подует, снег повыметет, набьет овраги, балки им, а степь всю оголит. Счастлива куропаточка, не сердится русак — любимцы-то метелицы; им сытно в озимях; не нужно разгребать снежок. Не то мышам-полевочкам: их ходы пораскрыты все, от галерей остатки лишь — работай на виду, а это им невыгодно. Следит за ними враг лютый. Мышкует в степи лисанька — до сотни штук отдай ей в день. Гуляют ночью злющий хорь, свирепый горностай — им подай по четвертной, чтоб голод утешить. Не вся еще напасть. Всю степь обыщут ноченькой свои, чужие совоньки, и каждой дань плати.

Вот тут-то наша странница, лесная неудачница, как раз в своей семье; всю зиму дань дешевую сбирает со степи.

Вернемтесь же к хозяюшке, лесных трущоб владелице. Как жизнь ее идет?

По виду рысь — магнат, из рода кошек древнего. С собаку ростом, с добрую. Плоска с боков, узка в груди, лишь лапы ее толстые, ухватные, загребные (не вышла этим в родичей). Одежда не блестящая, но все ж пестро окрашена, со вкусом и изяществом; тепла, легка шубеночка; чиста, нет ни пылиночки, а на ушах по кисточке — в любой салон веди. И вправду, представительна, красива рысь в лесу. Одна беда — любви к ней нет; всяк от нее сторонится, всяк от нее хоронится, и никому нерадостно взглянуть в ее глаза. Раскинулась красавица на толстой ветке елевой и греется на солнышке. Кругом же не шелохнется морозный зимний день.

Зашумел в чаще старый матерой глухарь и сел на вершину соседней ели. Встрепенулась рысь, прищурилась, судорога пробежала по ее членам; и начала она соображать, как бы подкрасться к лакомому кусочку. Никак не выходит, как ни раскинет умом. На нижних толстых сучьях ей вольготно, а забираться наверх не с руки. Голод, однако, заговорил,— рысь скакнула на соседнюю ель. Но глухарь, не будь глуп, сейчас же дал тягу. Поглядела ему вслед рысь, облизнулась и съежилась на ветке; одолела ее, как дремота, дума тяжелая, нерадостная.

Всю прошлую ночь бродила она по глубокому снегу. Есть тут, в округе, стадо лосей. Всю осень и зиму следит она за ними, ночь за ночью; следит вечер и утро; следит целый пасмурный день. Обойдет, оглядит стадо. Гложут лоси кору осин, хрустят на зубах ветки елок; обдирают толстыми вкусными губами ягели и мхи, покрывающие стволы старых сосен. Припадет рысь на снегу. Начнет красться тихо-тихо, неслышно, рассчитывая каждый шаг, из-за одного дерева за другое. Вот-вот еще немного до кудрявой елочки, за которой мирно пережевывает жвачку лосенок, уютно улегшийся на снегу. Еще шаг-два. и можно прыгнуть ему на спину.

Рысь облизывается. Ей представляется, как она запускает когти и зубы в свою жертву; как горячая, вкусная кровь брызнула ей на язык. Глаза ее закрылись от удовольствия.

Лучше бы не увлекаться!.. В пылу фантазии рысь неосторожно наступила на сухой сучок. Дзинь... и в то же мгновение вся семья лесных гигантов бросилась с места. В отчаянии рысь делает страшный прыжок. Но напрасно. Далеко между деревьями мчатся лоси, ломая сучья; только гул идет по лесу. И глядят им вслед злые зеленые рысьи глаза.

Жалко смотреть на владелицу тайги. Скорчилась, съежилась и, озираясь, пошла она назад, скакнула на старую валежину. Почистилась, умылась, отряхнулась; в комок собрала лапочки, уютно улеглась. Мечтает наша барышня, лесная красавица, мурлычет про себя. А в тех мечтах ей, розовых, мерещится все он, все он тайги угрюмой красавец-богатырь, дородный, вкусный лось.

И думает она: «От старых своих бабушек слыхала я не раз пословку нашу кошачью: терпеньем побеждай. Стерплю, и будешь мой».

И точно. Неудача рыси нипочем. Она привыкла к ней более, чем к удачам. Она будет бродить по целым ночам, по утрам и вечерам, день за днем, неделя за неделей за лосями. Она десять раз обойдет их ночевку, сообразит, обдумает все, куда они пойдут на заре. И, смотрите, она засела на развесистой ветке ели, как раз над тропой, пробитой в снегу лосями. Ее не видно. Ни одним движением не выдает хищница себя...